Головна » Статті » Про розвивальне навчання (система В.Давидова-Д.Ельконіна)

Речь Д.Б. Эльконина на юбилейном заседании Ученого совета НИИ ОПП АПН СССР
Д. Б. Эльконин
 
РЕЧЬ НА ЮБИЛЕЙНОМ ЗАСЕДАНИИ УЧЕНОГО СОВЕТА НИИ ОПП АПН СССР (1)
 
    Ну что вам сказать? Жизнь парадоксальна. В ней есть два пара­докса, которые я сейчас чувствую как-то особенно ясно. Первый пара­докс заключается в том, что ты всегда знаешь, сколько ты прожил, но никогда не знаешь, сколько тебе осталось. И задача заключается, по-видимому, в том, чтобы думать, что тебе осталось много и планиро­вать на много. Хотя бог его знает, удастся ли что-то сделать или не удастся.
 
  Могу вам сказать со всей большевистской откровенностью, что у меня ощущение, что я сделал мало. Но почему? Что меня всегда за­держивало? Я не люблю торопиться в науке. Мне хотелось, чтобы все было выношено. Я пытался публиковать свои вещи тогда, когда был в конце «девятого месяца беременности» той или иной идеей. До тех пор, пока я не чувствовал, что я уже [выразительный жест], что я уже не могу, я старался ничего не публиковать. Поэтому некоторые мои вещи, которые сделаны «поскорее» как какие-то эссе (как, напри­мер, «Периодизация» 2 или «Заметки о предметных действиях в ран­нем детстве»3),— это скорее конспекты будущих книг. Сколько у ме­ня было опубликовано вот таких эссе, таких размышлений, столько, наверное, надо бы написать еще книжек. Успею, не успею, не знаю, но чувствую себя каким-то должником. Чего-то я еще не доделал, что-то еще как следует не дожал до конца.
 
  Второй парадокс заключается в том, что по мере того, как ты, бу­дем говорить, не стареешь, а взрослеешь, — мудреешь и вместе с тем слабеешь. Беда заключается в том, что как раз тогда, когда, казалось бы, ты как будто бы созрел, как будто бы стал мудрее, как будто бы начал что-то понимать, как раз в это время твоя работоспособность падает, ты уже не можешь работать по 18 часов, ночью, а приходится сообразовываться со своими физическими возможностями. Я верю в дух и думаю, что он может это тело прибрать к рукам. Спиноза когда-то говорил, что никто не знает, на что способно тело. Это, собственно, был гимн духу! Постараюсь что-то в этом смысле сделать.

  Я приготовил для вас и для себя к этому дню два подарка. Пер­вый подарок, вы знаете, статья в «Коммунисте»4, которая является не только данью времени и так далее, но в которой я пытался выразить и некоторые свои принципиальные теоретические позиции. Я должен вам сказать, что, конечно, журнал мне преподнес в этом смысле пода­рок ко дню рождения. Потому, что в этом журнале я смог упомянуть имена и фамилии, которые не очень нынче употребляют.

  Второй пода­рок. У меня было все время ощущение, что я в каком-то громадном долгу перед моим учителем. Вы знаете, кто был мой учитель. Это был Лев Семенович [Выготский]. Собственно, все, что я сделал, смог сде­лать, это только потому, что за моей спиной стоял он — не только как ученый, но и как человек и как научный работник, который воспитал во мне некоторые, мне кажется, важные качества. Это, во-первых, аб­солютная бескорыстность по отношению к науке. От нее, от науки не­чего ждать в смысле каких-то почестей, наград. Не стоит. Если вы будете ждать от нее этого, то вы о науке никогда ничего не сделаете. И я скажу вам совершенно честно, что я работал абсолютно беско­рыстно, никогда не думал о том, что это мне вообще даст. Была бы правда! У меня никогда не было ощущения того, что я держу бога за бороду, т. е. что я сделал вообще все дело до конца. Наоборот, у меня какое-то ощущение, что я только сейчас, кажется, что-то начинаю по­нимать; даже в том, что написал мой учитель, которого я до сих пор еще, несмотря на то, что уже сижу над этим 50 лет, как следует быть не распонял. Но было все время ощущение, что я ему что-то должен. И я вот отдал этот долг. И то, что мне удалось сделать это к 80-ле­тию моему, — это тоже большой праздник. 29-го [февраля] мне из из­дательства «Педагогика» принесли контрольный экземпляр четвертого тома собрания сочинений Льва Семеновича Выготского, который сде­лан под моей редакцией и с моим послесловием и в котором собраны все его основные работы по детской психологии. Это долг ему, а вме­сте с тем подарок мне и, я думаю, многим.

  Тут мне наговорили бог знает чего. Скажу вам честно: я прошел огонь и воду. Медными трубами меня не возьмешь. Через медные-то трубы я пройти легко сумею. Это значительно для меня лично легче, чем через огонь и через воду. Я прекрасно понимаю, что в такие тор­жественные, юбилейные дни говорят хорошие вещи. Никто гадостей говорить не будет. Но я очень к этому трезво отношусь. Я знаю, что там правда, а что «юбилейная правда». Юбилейная правда — это особая, приподнятая на ходулях. Я отказался от всяких торжеств. Терпеть их не могу. Понимаете, слушать много парадного, юбилейного и иногда неискреннего мне не хотелось. Честно. Поэтому я дал согласие только на такую вот встречу, которую я называю «среди своих», без всяких апофеозов. (...)

  Я честно говорю, я в детской, педагогической психологии, да и вообще в психологии до сих пор остаюсь человеком военным. Я тер­петь не могу никаких компромиссов, я терпеть не могу никакой пош­лятины в науке, я терпеть не могу никакого житейского опыта, я тер­петь не могу никакой необоснованности, нелогичности, я терпеть не могу ничего такого, что привносится в науку, кроме ее собственной внутренней логики. [Аплодисменты]

  Наука для меня не способ жить, а это есть просто моя жизнь. Я должен вам сказать честно: я от нее получил полную порцию удо­вольствия. Несмотря на то, что внешних ударов и неудовольствий и раньше и теперь было сверхдостаточно. И все-таки я от нее получил полную порцию наслаждения. Я бы сказал так: я работал свободно, будучи увлеченным ее содержанием и способом ее исполнения. Мне кажется, простите за хвастовство, это самое важное мое качество: пол­ная свобода, полное отсутствие каких бы то ни было внешних побуди­телей, приспособления и т. п. Я человек уже обученный. Были времена и более тяжелые, чем те, которые я в настоящее время переживаю. Мне тут рассказывали, что недавно был Ученый совет, доклады новые, теоретические 5. Я жалею, что не был, но обещаю, что драться за науку настоящую буду до тех пор, пока буду жив. Это мой долг. Я могу быть не прав. Кто из нас прав, а кто из нас не прав нам сейчас не дано [знать], об этом ска­жет история. Если кто-нибудь думает, что уже сделал что-то истори­ческое, он чудак. Мы все только удобрения для будущего, и наша за­дача заключается в том, чтоб быть хорошим удобрением, чтобы что-то вырастало. А бывает, простите, всякая ерунда, из которой не то, что ничего не растет, но, наоборот, вырождается. Мне кажется, что среди тех, кого я знаю, гениев нету. Нет! Ну что делать? Есть способные, талантливые. Я тоже немножко способный человек, но гениев я не вижу. Если кто-нибудь думает, что он гениален, так он не гениален. [Аплодисменты]

  Сейчас трудное время в том смысле, что в науке нашей идет ка­кая-то смена поколений. Еще в том смысле, что психология разви­вается невероятно экстенсивно. Всякое экстенсивное развитие всегда связано с падением уровня профессионализма. Мы переживаем эпоху падения уровня настоящего глубокого профессионализма. В силу это­го невероятного размаха к психологии относят, как говорится, «все на свете и топор», что ни возьмешь, везде есть психология, а это чудес­ная почва для расцвета всех видов позитивизма, всех видов, каких угодно. И вот это опасно. Поэтому больше всего я боюсь этого. Я боюсь, как бы у нас в психологии не было слишком много позитивизма. Чтобы этого избежать есть один рецепт. Я позволю себе... Стари­ки всегда любят поучать, правда? Я думаю, что это естественно, прав­да? 80 лет, да еще не поучать, так куда ты вообще годишься? Так вот поучаю. Сущность этого поучения в том, что существуют в психологии только законы развития. Никаких других законов, кроме законов из­менения и развития, нет. И если кто-нибудь думает, что он без прин­ципа развития, без выяснения возникновения и распада любого психи­ческого процесса, психической функции, личности, коллектива, чего угодно откроет какой-нибудь закон, так он глубоко ошибается. Пото­му что существуют только законы истории (развития) и это един­ственные законы, которые есть законы науки. И к этому приходят все другие науки. Даже космогония превращается в историческую науку. Геология, физика превращаются в исторические, науки. Периодическая система элементов Менделеева — такая, которую мы сейчас читаем,— со структурой атома, с протонами, движущимися по своим орбитам электронами, с переходами одних элементов в другие, новые элемен­ты— это же история, это развитие того, что ты изучаешь. Так вот, то­варищи, если кто-нибудь думает, что, не встав на историческую точку зрения, т. е. не став исследователем истории изменения того, что есть, он может открыть какие-то законы, то он глубоко ошибается. Существуют только законы изменения, законы возникновения нового. Ника­ких других законов в человеческом обществе и в человеческой приро­де нет. И поэтому тот, кому чужды проблемы развития (не только детского, я говорю вообще, в принципе), тот в науке ничего кроме корреляций и тому подобных позитивистских штучек не получит и не найдет.

  Поэтому я считаю, что основное, что я сделал в своей жиз­ни — это есть проповедь, если угодно, и попытка исторического пони­мания процессов детского развития. Не только истории индивида, но и истории ребенка вообще. Как он возник? Каково его детство? Что это такое? Какова его функция? Как она менялась? В той периодизации, которую я сделал, главное не сами периоды, а то, что я потом писал в «Игре»6: а как эти периоды возникли? А вечные они или не вечные? И если вы эти периоды не прикинете на историю и не поймете то, что сейчас существует, как некую моментальную фотографию, то вы не поймете, что это конкретно. Все становится понимаемым только тогда, когда оно взято исторически, т. е. как что-то возникшее и обязательно уходящее, до тех пор вы ничего, особенно в такой науке, как наша, не поймете. И, собственно, то, что я сделал, и то, чему я научился у Льва Семеновича, — это не та системность, которая сейчас очень модна. Не может быть никакой системности вне исторического рассмотрения яв­лений. Никакой! Это болтовня! Если я беру какую-то вещь и беру ее, например, с трех сторон, с пяти сторон — это еще ничего [не дает]! Стороны вещи не представляют собой чего-то стабильного и оконча­тельного. Они развиваются. Что-то становится в центр, что-то уходит что-то является ведущим, что-то нет. Теперь раздаются крики: «Веду­щая деятельность — это ерунда» и т. д. Но дело все заключается в том, что понятие ведущей деятельности есть понятие о структуре. А ее изменение есть изменение структуры (структуры детства). Больше ни­чего. Если развитие в каждый данный момент представляет собой из­вестную систему, то в нем обязательно должны быть ведущие компо­ненты, которые уходят, а на их место приходят какие-то другие. Она живет, эта система. Это же живая система! Читайте, товарищи, Мар­кса! Я в 1925 г. положил на свой стол первый том «Капитала» под редакцией Скворцова-Степанова и до сих пор он у меня лежит, я его смотрю и учусь этому методу, методу исторического рассмотрения яв­лений. Методу исторического рассмотрения систем.

  Я и так уж наговорил вам всяких гадостей и всякой ерунды. Вы уж меня по-стариковски, так сказать, простите. Я очень рад вас всех видеть здоровыми, веселыми. С этим Институтом связано у меня очень много — соратников, хороших знакомых... Ну что бы я делал без Ана­толия Александровича [Смирнова]? Да ничего! Он спас мою канди­датскую диссертацию, которую провалили, он приютил меня в Инсти­туте и спас в известном смысле в 1953 году: взял сюда на штатную должность, когда я оказался не у дел. Или, скажем, Борис Михайло­вич [Теплов]. Он меня учил уму. А у него его было, как говорится, «дай бог каждому еврею на пасху». (...) Или, например, П. П. Блонский. Шутки сказать! Видеть Петра Петровича. Иметь возможность говорить с этой светлой глубокой личностью! Я прожил такую инте­ресную жизнь! С кем я только не был знаком: с В. М. Бехтеревым, с А. А. Ухтомским, с Л. Л. Васильевым — изумительным физиологом. Я уже не говорю о москвичах. Я был учеником Льва Семеновича, Александр Владимирович Запорожец был моим другом... Алексей Ни­колаевич [Леонтьев]. Ведь это же были, понимаете, Люди!!! А с кем поведешься, от того и наберешься. Эти люди меня и сделали. Я и есть совокупность этих общественных отношений. [Аплодисменты] Я и есть совокупность тех общественных отношений, которые складывались в психологии и участником строительства которых я был. [Аплодис­менты]

  Спасибо! Желаю вам прожить тяжеловатую, но все-таки та­кую же счастливую научную жизнь, какую прожил я! [Аплодисменты]
 
1 Последнее публичное выступление Д. Б. Эльконина состоялось 6 марта 1984 г. (на торжественном заседании, посвященном его 80-летию).
2 Эльконин Д. Б. К проблеме периодизации психического развития в дет­ском возрасте //Вопросы психологии. - 1971. - № 4.- С. 6—20.
3 Эльконин Д. Б. Заметки с развитии предметных действий // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 14, Психология. - 1978. - № 3.- С. 3—12.
4 Эльконин Д. Размышления над проектом //Коммунист. - 1984.- № 3.- С. 58—66.
5 Имеются в виду доклады А. В. Петровского по проблемам периодизации лич­ности и психического развития.
6 Эльконнн Д. Б. Психология игры. М. : Педагогика, 1978. - 304 с.
Категорія: Про розвивальне навчання (система В.Давидова-Д.Ельконіна) | Додав: ОленКа (31.05.2010)
Переглядів: 845 | Рейтинг: 0.0/0
Всього коментарів: 0
Додавати коментарі можуть лише зареєстровані користувачі.
[ Реєстрація | Вхід ]